Блинкова Н. Г. Какая история науки нам нужна?

Блинкова Н. Г. Какая история науки нам нужна? // Фiзiка: праблемы выкладання. – 2002. – № 1. – С. 111–122.

Как известно, отличительной чертой развития отечественной системы образования на данном этапе является обновление содержания образования исходя из нового уровня понимания его целей и задач. О конкретных путях реализации нововведений можно судить по изменению содержания учебно-методической литературы, активно разрабатываемой для отечественной школы. Не обсуждая в целом положительных и отрицательных аспектов имеющей место модернизации, обратим внимание на одну ее особенность: вопросы, связанные с изложением историко-научных сведений, по-прежнему находятся на периферии внимания. Несмотря на постоянное обращение к подобного рода знанию, авторы часто делают это несистемно, как правило, с целью облегчить усвоение основного материала, не отдавая себе отчета в том, что та история, которая с завидным постоянством воспроизводится в учебной литературе, далеко не так безобидна, как принято негласно считать, и даже может нанести существенный вред, формируя в общественном сознании негативный социальный портрет науки и неприглядный образ ее служителей. В том, что это так, убеждает, например, появление такого рода изданий, как «Воровство и обман в науке» [1], либо использование ссылок на историю науки в качестве объяснения распространения псевдонаучных взглядов.

В процессе проведенного нами исследования было установлено, что стихийное усвоение – в качестве побочного продукта обучения – сведений исторического характера приводит к формированию у учащихся определенных версий, как правило, неадекватных, о становлении научного знания. В частности, на вопрос о роли случайного в научной деятельности ученого 53% из опрошенных учащихся одиннадцатых классов ответили, что в большинстве случаев научные открытия происходят случайно. Нередко высказывалось мнение об определяющей роли озарения (18%).

Возникает естественный вопрос, почему изучение истории физики само по себе, без специально проводимой «компенсирующей» деятельности может иметь негативные последствия. С нашей точки зрения, основной причиной является тот непреложный факт, что история науки неизбежно является реконструкцией (проекцией сегодняшнего дня на исторический материал) и не может не содержать субъективных оценок исследователя истории науки, не всегда коррелирующих с социокультурным фоном, в котором жил ученый.

Кроме того, следует учитывать, что реальный процесс возникновения и становления физики как науки включал в соответствии с логикой формирования и внедрения нового знания этапы развития «по горизонтали», сменявшиеся периодами «вертикальной» перестройки, которая сопровождалась изменением способов построения знания, идеалов доказательства и объяснения. В такие периоды физика представляла собой открытую систему, что способствовало перекачиванию в нее идей, разрабатываемых в других областях культуры. Эти идеи формировались как основные принципы, постулаты, идеалы и нормы построения и развертывания научного знания. Соответственно и их рассмотрение требует выхода за рамки анализа собственно физических концепций, что не предусматривается учебным процессом [2].

В связи с этим возникает вопрос о достоверности используемых в учебной литературе исторических сведений. В частности, обратим внимание на то, что они могут носить следы значительной идеологической обработки. Например, с середины 40-х годов XX столетия логика противостояния с Западом диктовала усиление борьбы за советский патриотизм (против низкопоклонства перед Западом), борьбы против космополитизма, идеологическим обоснованием которой служила фраза К. Маркса о космополитичности буржуазии [3]. Борьба с космополитизмом в науке означала яростную борьбу с тезисом «мировой науки», закрытие отечественных журналов, выходивших на иностранных языках, отказ от членства в иностранных научных обществах, опору на собственную «стотысячную армию ученых» (характерная военная метафора того времени), а также повышенное внимание к истории отечественной науки.

«Социальный заказ» на историю отечественной науки также носил явный отпечаток холодной войны, хотя в целом повышенное внимание к истории отечественной науки было абсолютно оправдано и имело большое позитивное значение для «самопознания» отечественной культуры. Недаром разработка отечественной истории науки была активно поддержана многими крупными отечественными учеными, в том числе С. И. Вавиловым, внесшим и свой вклад в историю физики. Однако всеобщее вынужденное увлечение историей отечественной науки довольно быстро переросло в очередную кампанию, в результате которой приоритет любого научного достижения начал приписываться России и СССР. Доведение до абсурда – неизбежного итога любой кампании, привело эту историко-научную кампанию к закономерному финалу – падению интереса к истории отечественной науки и подозрительному восприятию работ по ее истории через призму кампании конца 1940-х – начала 1950-х годов.

В то время было модно восхвалять своих и поносить иностранных ученых. Профессор К. А. Путилов отстаивал отечественные приоритеты, выступая против «немцев», к которым он относил и Эйлера (Эйлер был швейцарцем). В статье в «Вестнике высшей школы» в 1948 году химик С. А. Балезин написал, что «закон превращения и сохранения энергии открыл великий русский ученый Ломоносов, а не немецкий ученый Гельмгольц или английский пивовар Джоуль». В прекрасном нашем журнале «Успехи физических наук» было опубликовано письмо, в котором утверждалось, что закон Ампера был открыт не Ампером, а русским физиком Уфимцевым, опубликовавшим этот закон в учебнике, изданном в начале XIX века. В следующем номере «Успехов» пришлось напечатать опровержение: Уфимцев, как выяснилось, этот учебник не писал, а перевел с немецкого.

Необходимо заметить также, что использование примеров из истории науки с целью воссоздания логики «научного открытия», развития науки в целом требует известной осторожности. Дело в том, что в ходе самого процесса нормализации и социализации новой идеи естественным образом возникают различные варианты ее изложения и обоснования. При этом та конкретная форма, в которой предложенная концепция фактически включается в систему научного знания, а затем входит в литературу (специальную, научную, учебную и научно-популярную) и культуру, может весьма существенно отличаться от первоначального варианта. Кроме того, «вторичные» варианты зачастую оказываются более логичными, наглядными и доступными для понимания, чем оригинальная версия, в силу чего из чисто дидактических соображений именно они включаются в учебники без каких-либо дополнительных комментариев исторического плана, а затем многократно тиражируются. В итоге возникает своего рода мифологизация истории науки («подразумеваемая история науки»), когда исторические легенды, касающиеся ряда ее ключевых этапов, начинают устойчиво фигурировать в качестве реальных фактов.

В литературе (см., например, [2]) не раз подчеркивалось, что значительная часть историко-научных сведений, приводящихся в учебной литературе, является фактами так называемой «подразумеваемой» (термин Дж. Холтона) (Блинкова Н. Г., Дынич В. И. Легенды и мифы истории физики. – Мн.: НИО, 2001.) истории науки.

Приведем конкретные примеры.

«После длительной борьбы теория близкодействия одержала окончательную победу.

Существование определенного процесса в пространстве между взаимодействующими телами, который длится конечное время, – вот главное, что отличает теорию близкодействия от теории действия на расстоянии».

Мякишев Г. Я., Буховцев Б. Б. Физика: Учеб. для 10 кл. сред. шк. – М.: Просвещение, 1990. – 223 с. (С. 102–103.)

Историко-научные исследования, посвященные развитию физики во второй половине XIX века, свидетельствуют о неоднозначном решении дилеммы «близкодействие – дальнодействие» в рамках домаксвелловской электродинамики, которую, как правило, связывают с безусловным признанием принципа дальнодействия» (Булюбаш Б. В. Проблемы электродинамики в дискуссии Гельмгольца с Вебером. // ИИФМ. – 1986. – С.110–124. – С. 118) и о «размытости границы, отделявшей электродинамику дальнодействия от теории электромагнитного поля».

Действительно, еще в рамках амперо-веберовской трактовки электрических взаимодействий Г. Кирхгоф (1824-1887) вывел волновое уравнение для силы тока в проводе бесконечно большой проводимости. Скорость распространения волны тока в отличалась от скорости света в воздухе (Булюбаш Б. В. На пути к электромагнитной теории света: единство целей или борьба программ? // ВИЕиТ. – 1990. – № 1. -С. 19-28).

К. Гаусс в письме к Веберу от 18.03.1845 выдвинул гипотезу о конечности скорости распространения электрических сил, указывая, однако, на сложности, связанные с формированием конструктивного представления о механизме распространения таких сил (с. 23).

Статья Б. Римана, представленная в 1858 г. (опубликована в 1867 г. после публикации письма Гаусса к Веберу), начиналась с замечания о том, что, предположив конечность скорости действия одной электрической массы на другие, мы получим для распространения электрической силы дифференциальное уравнение такого же вида, как и уравнение для распространения световых и тепловых лучей (с. 23). Интересно, что в статье Римана имеется ссылка на письмо Ньютона к Бентли, где говорится о нелепости принципа дальнодействия в его ортодоксальной формулировке, предполагавшей взаимодействие двух тел через пустоту без участия промежуточной среды (с. 24). Исследование законов движения субстанции и исследование причин, объясняющих возникновение этого движения, Риман рассматривал как две различные по духу задачи, определяя первую как математическую, вторую – как метафизическую.

Л. Лоренц (1829-1891) в статье, опубликованной в том же номере, что и статья Римана, привел уравнение, определяющее распространение волн тока в проводящей среде, причем скорость распространения была равна скорости запаздывания электрического действия. По его мнению, электрическая сила лишь по видимости действует на расстоянии, каждое действие электричества и электрических токов в действительности зависит от электрического состояния ближайшего элемента.

В качестве основных принципов своего исследования («Принципы электродинамики» (1868)) К. Нейман (1832-1925) принял гипотезу о неограниченной справедливости принципа наименьшего действия и гипотезу о том, что «представленное потенциалом» «побуждение к движению» распространяется от одной материальной точки к другой не мгновенно (с. 25). «В гипотезе Неймана можно также увидеть в некотором смысле предвосхищение современного представления об электромагнитном поле, не предполагающего какой-либо модели, передающей взаимодействия среды» (с. 26).